Как устроена справедливость в России

0
Посетите магазины партнеров:
KupiVIP Everbuying INT

Пару лет назад Тома Пикетти ездил к нам во Флоренцию с лекцией. Парадный зал Европейского университета, обычно полупустой, был запуган публикой. На потолке летали амуры, студенты лежали на полу в живописных позах, а звезда нынешней академии рассказывал о неравенстве. Прославившийся одной книгой, Пикетти сам одушевляет неравенство мира, в котором победителю достается все. Профессор трех университетов и советник оппозиционных лидеров Франции и Великобритании, он отказался от ордена Почетного легиона: это не дело правительства решать, кто тут в почете, пояснил он. Его родители, сообщает «Википедия», бывальщины троцкистами; но самому Тома хватило одного визита в Советский Альянс, чтоб отказаться от иллюзий.

Теория справедливости

Говоря на английском с мощным французским акцентом, который так любит мир, Пикетти пересказывал ключевые темы своей книжки, «Капитал в ХХI веке»; но сосредоточился он на веке двадцатом. В течение столетия наследства вырастали быстрее зарплат, и собственники богатели быстрее менеджеров. Отворённый Марксом, этот процесс и есть причина растущего неравенства в западном вселенной; только мировые войны, включая и холодную войну, на пора останавливали рост экономического неравенства. С точки зрения равенства лучшим порой были годы после Второй мировой войны, когда послевоенный бум в Америке, реконструкция Европы и противостояние Советскому Альянсу кое-где создали успешное приближение к обществу всеобщего благосостояния. Но эти отступления капитализма бывальщины не циклическими процессами, а разовыми эпизодами; в целом в Западной Европе и Нордовой Америке неравенство постоянно – секулярно, как говорят экономисты, – вырастало в течение всего столетия. В конце века к этому процессу примкнули Китай и Восточная Европа, где неравенство сдерживалось политическими механизмами, перераспределявшими обеспеченность или просто его уничтожавшими. Напротив, демократическая политика не обладает внутренними механизмами, ограничивающими неравенство. Исторически брани и социализм были самыми мощными факторами, способствовавшими равенству. Кроме прогрессивного налога, и особенно налога на наследство, Пикетти не предлагал новоиспеченных мер.

Амуры продолжали летать, а студенты уже разбирали свои шлемы – у одних недорогие велосипедные, у других дорогие мотоциклетные. Обсуждение экономического неравенства устанавливает моральные и политические проблемы, которые некомфортны для экономистов. То, что экономисты сделались называть равенством, в философии называют справедливостью. В чем моральное оправдание неравенства и самого обеспеченности – и, соответственно, в чем смысл его перераспределения государством? Понятно, что, кто хорошо трудится, тот должен хорошо жить, чтоб он еще лучше работал. На деле со преходящ Лютера, благословившего инвесторов и ростовщиков на их добрые дела, эта несложная истина была и остается единственным оправданием капитализма. Те, кто трудится больше нас и видит дальше нас, должны и жить лучше нас, потому что их тяжелая труд в конечном итоге ведет и к нашему всеобщему обогащению. Гарвардский философ Джон Ролз в своей классической книжке 1971 г. «Теория справедливости» сформулировал два ее принципа: каждый член сообщества имеет независимость делать то, что считает нужным и важным, если это не ограничивает независимость других людей; но эта деятельность оправдана, только если она ведет, одновременно или с отставанием, к выгоде наименее процветающих членов того же сообщества. Согласно первому принципу независимая деятельность максимизирует выгоду одних людей и минимизирует выгоду иных людей. Согласно второму принципу некий внешний в касательстве людей институт – в светском обществе им может быть лишь государство – должен регулировать их действия так, чтобы «в конечном счете» неимущие и больные чувствовали улучшение своей жизни. Богатые становятся еще богатом в соответствии с первым принципом Ролза, но зато бедные становятся немного бедными в соответствии со вторым. Первый принцип разрешает неравенства сверху, другой принцип их ограничивает снизу. Во времена Ролза и Рейгана суммарный эффект именовали trickle-down economy, экономика просачивания сверху вниз. Намечалось, что из двух принципов следуют рациональные суждения, которые мастерят – или должны делать – политики или избиратели, благодарные за trickle-down.

Труд против счастия

Представьте сложность этой бухгалтерии применительно к, например, выборам или импичменту Дональда Трампа. Подлинно, у теории Ролза есть множество проблем. Даже если представить себе, что мы любой раз все начинаем сначала и на равных (это знаменитая ситуация «вуали неведения», какую задал Ролз), наши компетенции ограничены и избирательны. К образцу, я готов судить о работах своих коллег и постоянно это мастерю, смиряясь с тем, что от моих суждений зависит чья-то карьера, зарплата и, может быть, благополучие чьего-то ребенка; а когда я сообщаю о далеком от меня ученом, к примеру о том же Пикетти, от моих высказываний немного что зависит, и это хорошо. Но от граждан демократического общества все время ожидают ответственных суждений о проблемах и лидерах, о которых мы – и вообще никто – не способны судить рационально.

Дальше, непонятны границы сообщества, внутри которой работает правда по Ролзу. Сам он имел в виду национальное государство, но для философа-кантианца, каким он себя находил, было бы последовательнее говорить о человечестве. Но Бранко Миланович в недавней книжке «Глобальное неравенство» показал, что такое расширение ведет к всемирному правительству, которое должно перераспределять налоги в глобальном масштабе, что наверняка не входило в намерения Ролза. В этой книжке Миланович доказывает, что ведущую роль в глобальном неравенстве играют не отличия между классами внутри страны, а различия между краями. Но хоть отдельные государства и научились перераспределять капиталы в прок своих низших классов, субсидируя фермы или финансируя здравоохранение, перераспределительные схемы в интернациональном масштабе до сих пор кажутся утопическими.

И, наконец, третья проблема ролзовской теории правды, для меня самая важная, состоит в следующем. Сполна использующий свою независимость предприниматель, человек типа Трампа, получает моральное оправдание своим делам, только если наблюдатель имеет основания верить в то, что этот предприниматель создал собственный бизнес честным трудом и разумным риском, а не выиграл в лотерее или получил благодаря монополии. К образцу, Якоб Фуггер, великий предприниматель ХVI в. (в недавней биографии Грег Стейнметц именует Фуггера самым богатым человеком всех времен), добился несметных обеспеченностей благодаря своим политическим связям, монополиям на медь и ртуть и еще торговле индульгенциями. Благословляя ремесленников и даже банкиров, Лютер судил Фуггера на муки ада. Где бы он ни находился сейчас, в аду или в чистилище, у Фуггера немало последователей. Сегодня почти половина всего мирового капитала связана с энергетическими акциями, другими словами, с нефтью и финансами, обеспечивающими ее добычу и переработку. Из-за масштаба этих бизнесов, их политического воздействия и очевидной зависимости их успеха от картельных цен на нефть очень тяжело применить к ним идею справедливости. На основе принципов Ролза наблюдатель с его вуалью неведения готов обелить труд и богатство Билла Гейтса или Илона Маска; но обеспеченность и власть Рекса Тиллерсона или Игоря Сечина встретят у него меньше сочувствия. Но если вернуться к диаграммам Пикетти, капитал ХХI в. частично – примерно наполовину – состоит из превращенного труда и таланта, а частично порожден случайной удачей и злоупотреблениями властью. Смешиваясь в триллионах, какие не пахнут, эти два источника мирового богатства остро нуждаются в дифференциации. Никто не даст нам такого различения, ни историк, ни философ, ни экономист; но, может быть, его добьется их альянс, пока еще несбыточный.

Случай России

В новой работе Пикетти и его соавторы намечают очертания этого проекта в немодном региональном исследовании, целиком посвященном России. Это новоиспеченный материал, в своем «Капитале» Пикетти Россию игнорировал. Но, как и в его книжке, критический анализ текущего состояния дел сочетается с исторической ретроспективой. Соавторы оценивают душевой доход в Российской империи до Первой всемирный войны в 35–40% европейского уровня и потом в СССР после Другой мировой войны – в 55–60%. В постсоветское время душевой доход гораздо вырос, достигнув 70–75% западноевропейского. Критики сразу показали на завышенный характер этих оценок. Добавлю, что в статье дается неожиданно позитивная оценка сталинской модернизации, но ни слова не произнесено о ее экономических (коллективизация и лагеря) и технологических (американская и позднее германская поддержка) источниках.

В основной и действительно интересной части статьи соавторы детально рассказывают о взрывном росте неравенства в постсоветской России. Соавторы выделяют основной парадокс: несмотря на очень высокое сальдо торгового баланса, специфическое для всего постсоветского периода вплоть до 2015 г., они не видят положительных приращений во внешних активах. В течение 18 лет после 1993-го край экспортировала в среднем на 10% больше, чем импортировала, что дает немало больше 200% кумулятивного роста; учтенные внешние активы, государственные и частные, вырастали гораздо медленнее. Бегство капиталов и офшорное богатство являются очевидным оружием решить этот парадокс. В официальной статистике не учтены эти многие биллионы, заработанные в основном на экспорте нефти и газа; именно их оценке и отдана статья Пикетти и соавторов. Эта оценка неизбежно приблизительна; но ни для какой иной страны мира офшорные капиталы не играют такой роли, как для России, что оправдывает усилия.

Увлекательным образом соавторы оперируют понятием национального богатства, какое определяют как сумму внутренних и офшорных активов, принадлежащих «российским домохозяйствам». В заключительном понятии, конечно, много неопределенности. Хотя основным ключом этой работы является исчезнувший профицит, соавторы сравнивают эти госстатистики с доступным массивом налоговых деклараций; соответственно, оценки Пикетти и соавторов не учитывают коррупционную доля национального капитала, которая не показана ни в каких декларациях. Они не учитывают также тех «российских домовладельцев», так олигархов, которые являются гражданами и, отчасти или полностью, налоговыми резидентами иных стран. Таким образом, итоговые оценки Пикетти и соавторов, скорее итого, занижены, что они сами и признают.

Согласно их главному выводу, офшорное обеспеченность, гипотетически принадлежащее российским домовладельцам, составляет $800 млрд, или 75% годичного национального дохода. Размещенное за рубежом, это богатство примерно равновелико внутреннему богатству России, т. е. всем финансовым капиталам – домам, квартирам, земле, акциям и, наконец, государственной и корпоративной собственности, – какие находятся и учтены внутри российских границ. Иными словами, экономически деятельные русские субъекты, включая сюда правительство, корпорации и граждан, половиной своего суммарного капитала владеют за рубежом и половиной – внутри страны.

По суммарным оценкам, которые дает Пикетти, 1% россиян контролирует четверть национального дохода. Сообразно этой оценке, неравенство в России примерно равно неравенству в США, рослее неравенства во Франции и сильно, почти вдвое, выше неравенства в Китае. Вероятно, эта оценка все равно занижена. В докладе Credit Suisse за 2015 г. неравенство в России оценивалось гораздо выше неравенства в США: в России 10% домохозяйств владеют 87% итого национального богатства; в Штатах – 76%, в Китае – 66%. Российским миллиардерам относится 25–40% российского национального богатства, что намного, в 2–8 раз, рослее параллельных данных для США, Германии и Франции.

Однако открытие этой труды Пикетти в том, что для понимания национального неравенства местоположение капитала внутри или вне края оказывается важнее его количественного распределения. Если иерархию неравенства в России имеется с чем сравнивать, доля офшорного капитала в российском национальном обеспеченности вообще не имеет аналогов; этот показатель в России гораздо вяще американского, китайского или любой европейской страны. Примерно половиной итого офшорного богатства владеют российские миллиардеры списка Forbes; иной половиной владеют простые миллионеры. Кто-то из них – российские граждане или налоговые резиденты, некто нет. Российскими по происхождению являются их деньги. Но эти активы подлежат регуляции со сторонки стран, в которых они находятся, и недоступны для российского правительства. Кроме особенных, разумеется, случаев.

Справедливость в офшоре

Возможно, вывезенные капиталы подчиняются каким-то иным законам и регуляциям, например американским или европейским; но, если им повезло очутиться в Панаме или на Каймановых островах, они не подчиняются этим правилам, и мы разузнаем о них разве что из журналистских расследований. Между тем неучтенный доллар может очутиться дороже или могущественней учтенного, и не только в фискальном отношении. Тут мы приходим к самому интересному, хотя Пикетти с соавторами об этом и не сообщают. В дуальной экономике постсоветского типа вывоз капитала ведет к тому, что способы его создания есть в одном месте, а эффект просачивания – в другом. Даже если находить постсоветскую олигархию меритократией, что является большой натяжкой, мы видим особенную ситуацию: первоначальный принцип Ролза – свободное предпринимательство и справедливое вознаграждение – осуществляется в одном стране, а второй его принцип – рост благополучия самых бедных, какие живут за счет перераспределения, – осуществляется в другом пункте.

Офшорные капиталы могут быть разной природы и месторасположения: счет в Швейцарии, квартира в Лондоне, замок во Франции, ферма в Италии или Латвии, бизнес в Германии или акции американских корпораций. Юридическое поза этих активов обычно спорное, но споры заканчиваются тем, что эти капиталы, порядочные по любым масштабам, выгодны принимающей стороне. Швейцарский банк получает проценты за операции, лондонская недвижимость растет в стоимости, фермы получают инвестиции, и все эти бизнесы платят налоги в своих краях. Все это оказывается в какой-то степени полезно бедным и больным, лишь получатели этих благ находятся в другой стране, чем их производители.

Итак, особенностью постсоветской России является не неравенство в доходах, какое, по мнению Пикетти, примерно равно американскому, но гигантская офшорная пояс российского национального бизнеса, которая намного больше, чем аналогичные показатели США, Китая и европейских краёв: у них это 10% национального дохода против 75% в российском случае. Для восточноевропейских краёв эти показатели обычно негативны: их активы скупает кто-то иной. Больше всего вывозу капитала способствует сам характер российских доходов: по этим Майкла Росса, суммированным в его книге «Нефтяное проклятие», из всех секторов всемирный экономики нефть – самый непрозрачный и одновременно капиталоемкий сектор. Состоятельные ресурсозависимые страны, например Норвегия, тоже накопили огромные суверенные фонды, немало большие, чем государственные активы России за рубежом; но в отличие от неформальных офшоров русского вселенной норвежские фонды работают под контролем парламента.

Три-четыре года назад я опубликовал в «Ведомостях» серию статей, в каких спекулятивно, не имея данных, описал эту ситуацию как «русскую заболевание». Давайте посмотрим, писал я, на торговлю между двумя странами: ресурсо- и трудозависимым. Политэкономия учит, что, заботясь об эффективности, трудозависимое страна способствует развитию внутренней конкуренции, прав собственности и публичных благ, обеспечивает технический прогресс и социальную инклюзию граждан. Все это не произойдет в ресурсозависимом стране, потому что это не нужно его правителям для их государственного промысла. В такой краю нефть и нефтепромышленники сами по себе, а население, для промысла избыточное, – само по себе.

Так как правители не обеспечивают в своей краю права собственности, они не могут полагаться на свои капиталы, содержать их в стране и передать детям. Вместе со своими подданными правители мучатся от недостатка публичных благ, например справедливого суда, незапятнанного воздуха или хорошего здравоохранения. Чем создавать все это у себя дома, им легче, недороже и менее рискованно купить доступ к этим благам в соседних, трудозависимых странах. Так происходит следующий шаг: элита ресурсозависимого государства хранит депозиты в трудозависимом стране, там же решает свои конфликты, держит там свои семьи. За рубежом эта элита инвестирует в те самые институты, какие она не поддерживает или даже разрушает у себя дома: справедливые суды, неплохие университеты, чистые парки. Просачиваясь вниз, эти деньги даже помогают неимущим и больным, только они делают это не по месту своего происхождения, а по пункту предназначения. Теперь в исследовании Пикетти и соавторов читатель найдет суммарные, зато количественные оценки этих процессов.

Автор – профессор Европейского университета во Флоренции, член-основатель Вольного исторического общества

Посетите магазины партнеров:
Letyshops Banggood INT

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *