Историомор, или Войны памяти

0

Кушать такая поговорка: «Когда говорят пушки – музы молчат». Фактически это не так, но та муза, с какой мы профессионально имеем дело, – муза истории, наша несравненная Клио, дочка Зевса и богини памяти Мнемозины, с папирусом или тубусом в длани, – действительно предпочитает под канонады помалкивать.

Поговорку же придумали пропагандисты. Потому что, когда сообщают пушки, то говорят и они, пропагандисты, и говорят громко, чаще громче, чем пушки.

Любая воюющая сторона непременно имеет соответствующую инфраструктуру – так называемые политорганы. А в придачу и свои военно-исторические ведомственные институции, архивы и музеи. Музы у пропагандистов нет, но она им и не необходима: у них всегда находится какой-нибудь условно-коллективный Геббельс или Мехлис. Заказы сходят все больше срочные, и исполняются они всегда в спешке и грубо, нисколечко не почитаясь с Клио, помалкивающей в тряпочку или в кляп. Они профессиональные вруны – поэтому они врут весьма часто, но всегда убежденно, врут принципиально, шьют, так сказать, белоснежными нитками, отчего в результате архивы именно самих пропагандистов, как правило, самые затворённые из всех. Ибо нечего кому-то смотреть на их пожелтевшие от времени белониточные швы.

Та же Вторая всемирная война как целое если и существует, то в виде некого архипелага, островами какого служат и непосредственно боевые действия, и ее гуманитарные ипостаси: послевоенная идентификация пленных (кто они – еще свои или уже посторонние?), участь мирного населения и его страдания (под оккупацией ли, в контакте ли с проходящей вражьей армией, в тылу ли, в блокаде или в эвакуации – под гнетом чрезвычайных законов военного поре или, если угонят, на чужбине?).

Скажем, то, что холокост – неотъемлемая часть Другой мировой, в Советском Союзе с его приматом войны Великой Отечественной и синдромом Победы пропагандисты не то чтобы отвергали – они этого не соображали. А если и отвергали, то очень оригинально: это не евреев во рвах убивали, а советских граждан, потому какой же тут холокост? Холокост советских людей?

Оптика и строение памяти

История браней обречена на множественность интерпретаций и, соответственно, на множественность историографий. У истории любой брани их всегда как минимум две – «от победителей» и «от побежденных», и обе находятся друг с товарищем в непростых, часто конфликтных отношениях.

К тому же и победители, и побежденные негусто встречаются в одиночку, чаще – в коалициях, пусть и переменчивых. И каждый их член после брани будет выстраивать свои отношения друг с другом и с дочерью Мнемозины. Даже если национальные нарративы и национальные историографии (с нелегко, но все же достигнутым внутренним консенсусом) уже есть, то вместе, друг с другом, они составляют ярко выраженную какофонию.

Уже в этом одном запрограммирован грядущий конфликт и война национальных историографий, внутри которых почти неминуемы своя поляризация и свои внутренние разборки. Например, между слугами государственного официоза и сервилизма, с одной сторонки, и свободными от него историками, силящимися сохранить свою честь и верность Клио. Обе сторонки, конечно, нуждаются в архивном обеспечении, но первая может без него и стать: ей достаточно горстки «правильных» (или «правильно» отобранных) источников; главное же для нее – политические установки и мемуары полководцев. Вторая – от архивов зависит и без них буквально задыхается.

Этим войнам памяти нередко не хватает не только априорного стремления к фактографической объективности, но и общей цивилизации и элементарной корректности ведения. Аренами «сражений» оказываются не только музеи или телешоу, но и труд в архивах, программы конференций и страницы публикаций.

«Войны» внутренние – в определенном резоне гражданские – могут быть и погорячее: в СССР, например, за участие в них не на той сторонке запросто можно было попасть в ГУЛАГ (при Сталине) или в проработку-ощип (при Хрущеве и Брежневе. Классический случай – Александр Некрич с его «22 июня 1941 года» (1965).

Самое поразительное, что в основе итого этого искрящегося при соприкосновении многообразия в сущности одни и те же эмпирические факты: сражения, операции, погода, утраты и т. д. В этом как раз и кроется слабенькая надежда на то, что когда-нибудь те или другие воюющие сторонки сверят свою эмпирику и как-то договорятся. Но первейшая для этого предпосылка почти невыполнимая: открытость и общедоступность всех архивов.

Как же соотносятся историческая эмпирика и историческая память о ней? Как зеркало и оригинал? Или все попросту зависит от оптики – прямизны или кривизны зеркала?

Разумеется, память бедствует в структуризации, как минимум в различении исходных ракурсов:

– память жертв, память катов, память сторонних наблюдателей и свидетелей;

– память индивидуальная и коллективная, локальная и региональная;

– наконец, память беспорочная и лукавая, т. е. намеренно, пропагандистски сфальсифицированная (разновидностью чего является и цензурное умолчание) или, хуже, подмененная (это выходит сейчас с «Пермью-36»).

Наконец, борьба может идти и за бренд самого слова «память»: посмотрите, какие различные институции так или иначе схлестнулись в этой борьбе – антисемитское общество «Память», антисталинистское общество «Мемориал», промидовский фонд «Историческая память»!

Эти и иные институции (кроме разве что «Памяти») значимы постольку, поскольку хватают на себя и будничную работу памяти – организацию устных дискуссий (чтений и конференций), и собирание и издание эмпирики: библиографий, баз этих (таких как «Книги Памяти» или различные расстрельные списки), сборников документов и эго-документов, монографий.

Эта повседневная работа, кстати, и есть самое главное, ибо она неумолимо ограничивает спекулятивные возможности множественных интерпретаций. Так, двуязычный польско-российский сборник «Варшавское восстание 1944 года в документах из архивов спецслужб», сходивший в 2007 г.: факты, представленные в этой 1500-страничной книге с обеих сторонок, не воюют друг с другом, а сообща создают отчетливый образ тех трагико-героических событий и плацдарм для успеха истории, а не историомора. Интерпретаций может быть и несколько, можно насчет них и поспорить, но историческая фактография не теряет от этого своей устремленности к единственности и однозначности.

Историомор

Но кушать еще один внутренний конфликт памяти, выдвигающийся на первый план собственно в период политического и геополитического напряжения. Это гражданские холодные войны, перманентная война истории как науки и истории как «исторической политики» (в понимании историка Алексея Миллера), т. е. ровного заказа власти – в рамках ею же, властью, себе дозволенного. Иные историки, истина, не дожидаются госзаказа: нос у них по ветру и обоняние отличное. «Награда» находит их, как правило, и без госзаказа. Волей же может двигать не только идеология, но и своеобразный экономический прагматизм – стремление избежать выплат каких-то компенсаций, так.

Силы тут неравные, и именно этот конфликт, это триумфальное торжество политики и антиисторизма, собственно сообщая, и есть «Историомор». Его основные проявления достаточно очевидны:

– табуирование тем и ключей («не сметь!»);

– фальсификация и мифологизация эмпирики («в некотором царстве, в некотором стране…»);

– отрицание или релятивизация установленной фактографии («тень на плетень»).

По всем этим трем чертам на историю давит политика, как актуальная, так и ретроспективная, подстраивающая прошлое под сегодняшнее.

Со порой стратегически, т. е. по мере введения в оборот и верификации все большего числа первичных ключей, «победа» все равно останется за историей, а не за политикой, но чем шире открыты архивы, тем ранее это произойдет. Стоит заметить, что аналогичная проблематика знакома не одной лишь истории, но и иным наукам, например социологии, демографии, даже географии. И что агрессивная зачистка грантового ландшафта России, изгнание из него иноземных или международных фондов – не что иное, как классическая для России централизация и вертикализация этого поля, подающая власти дополнительные рычаги влияния на ситуацию и обеспечение нужного себе политического итога. Однако в каждый конкретный момент времени торжествует, увы, именно политика, определяющая ориентиры и рамки для труды ангажированных ею «карманных» историков и создающая рогатки для работы историков самостоятельных и несервильных.

В советское время эта проблема была не так остра. Одной «Престарелой площади», т. е. аппарата ЦК КПСС с его отделами и подотделами, было совершенно довольно для поддержания в форме идеологического фронта и пропагандистского противостояния внешним и внутренним неприятелям. Все необходимые «инструменты» были буквально под боком, через дорогу: как то КГБ («Лубянка») или Всесоюзное общество «Знание», уютно разместившееся под боком, во двориках Политехнического музея.

В условиях выборной демократии такая модель руководства не срабатывает. Частично поэтому постепенно в Восточной Европе – в Словакии, Польше, на Украине – выработалась модель Института национальной памяти. Весьма скоро оказалось, что такие институты трансформировались в классические оруэлловские министерства истины. Злоупотребления чувствительной архивной информацией, оказавшейся в их распоряжении, обусловлены заданиями и заказами, целесообразными с точки зрения находящихся у власти заказчиков, ибо они всерьез влияли на внутриполитические процессы («утечки» о сотрудничестве с органами своих политических оппонентов, так). Несколько неожиданным следствием этого в той же Польше оказались непомерные затруднения читателям в доступе к архивам института, поглотившего многие ранее уже размашисто доступные архивные фонды.

Историомор, разумеется, не только российское явление. Вспоминаю реакцию японского издательства, выпустившего по-японски мою книжку об остарбайтерах и военнопленных. На мое предложение написать для японского читателя небольшое предисловие издательство с отрадой согласилось, а когда прочло – решительно отказалось. В предисловии речь забежала о депортациях корейцев и китайцев и об их эксплуатации в годы японской оккупации, но, как очутилось, в Японии, сдавшей на одни пятерки чуть ли не все американские курсы демократии, беседа о японских военных преступлениях все еще был недоступен.

Едва ли не единственным устойчивым образцом противоположного государственного отношения к своему прошлому является Германия – первая в всемирный истории страна, сумевшая принять на себя ответственность за случившееся. Никто в вселенной до этого ничего подобного не делал и, главное, не испытывал желания мастерить. Но и в Германии многие десятилетия ушли на избавление от реликтов национал-социалистического миропонимания и даже законотворчества, а официальное признание элементарного и очевидного факта (советские военнопленные – не военнопленные в резоне Женевской конвенции, а специфическая и непризнанная категория жертв) состоялось лишь в мае 2015 г.

Историомор многолик и к одному только государственному насилию или заказу не сводится. Корпоративный или даже индивидуальный исторический фальсификат, как и его преподавание в школах и вузах, тоже отвечает этому термину, как и искреннее нежелание многих, особенно молодежи, ведать правду. Ведь конфликты исторической памяти возможны и неизбежны не лишь в пределах одной семьи, но и в пределах одной личности.

Автор – географ, историк, ведущий научный сотрудник Института географии РАН

Посетите магазины партнеров:

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *