Потеря лица и возможная криминализация властвующей группы

0

Восхвалять и ругать политических союзников или противников принято аккуратно. Как говорил древний мудрец Биант, вытекает «любить, как бы готовясь возненавидеть», и «ненавидеть, как бы намереваясь полюбить», ведь завтра союзники и противники могут поменяться пунктами. В 1983 г. Рональд Рейган назвал СССР империей зла, что при всей весомости оценки было и признанием в СССР достойного противника. В течение последующих пяти лет эта оценка перестала быть живой, в том числе и потому, что с достойным противником достойно и примирение. Враг, конкурент, соперник подобен тебе, война требует серьезности, в случае победы ты получаешь господство и обращаешь земли и людей противника в свое достояние, в случае проигрыша становишься его достоянием. Потому, если не брать случай войны на уничтожение, в дискурсе вражды и конкуренции всегда сохраняется пространство для смены отношения и возобновления диалога. Обеспечивается это в том числе и сохранением лики противника, причем не для того, чтобы его тем самым задобрить. В случае победы обсуждение условий вселенной возможно лишь с тем, кто обладает честью и достоинством. В противоположном случае сами переговоры отняты смысла, ведь потерявший лицо человек не может никого воображать – ни армию, ни партию, ни народ, ни любую другую общность людей. Формальные статусы в этот момент не есть, работает только личный статус.

Потеря лица – это в общем случае итог коммуникативного действия (не важно, речевого или нет), совершенного в присутствии людей, суждение которых для нас небезразлично, состоящий в ущербе чести и достоинству. В обычных коммуникативных ситуациях человек, утерявший лицо, теряет и статус, занимает подчиненное по отношению к другим поза. Вы объявили себя знатоком вин и сыров, но не смогли отличить подделку от оригинального продукта, вы публично ругаете чей-то доклад за ошибки в расчетах, а после оказывается, что это вы сами позабыли университетский курс, вы обещаете коллеге познакомить его со знаменитостью, но знаменитость вас не узнает и т. п. Всё это эпизоды из комедии положений, весьма, впрочем, огорчительные для теряющего лик персонажа. Чего мы только не делаем, чтобы избежать потери лики!

В нынешней «гибридной» холодной войне или же, что то же самое, в «гибридном» мирном сосуществовании в ходу ювелирные инструменты, в том числе и риторические. Еще в марте 2014 г. Барак Обама охарактеризовал нашу край как региональную державу, действия которой в отношении Украины суть проявление не силы, а слабости. Вслед за понижением статуса были введены санкции, вышло, что Россию наказали, а быть наказанным не то же самое, что быть проигравшим: карают проштрафившихся и уличенных, а не противников. Лицо могли бы спасти симметричные ответные санкции, но в мочь своей экономической зависимости от стран Запада Россия просто не могла себе их позволить. «Антисанкции» сделались пародией и запомнятся поддельным сыром и отнюдь не героическими сценами, когда в ландшафте большой помойки бульдозер ездит по мандаринам и помидорам. Подлинной войны не вышло, а потеря лица усугубилась скачками валютного курса и экономическим спадом. Риски, связанные с украинским и сирийским кризисами, российскому руководству удалось исподволь уменьшить: сегодня первый кризис заморожен, а второй стабилизирован, так что участие в них России утратой лица не грозит – тут нельзя ни выиграть, ни проиграть, и, значит, любой исход будет кое-каким компромиссом, при котором стороны (сколько бы их ни было) заявят о достижении всеобщего успеха. Показалось, что начали складываться условия для потепления в отношениях между Россией и Закатом, но тут разразилась «Панама».

Ее зарницей стали слова сотрудника минфина США Адама Шубина в программе BBC (январь 2016 г.), какой назвал Владимира Путина и его окружение коррупционерами, отметив, что правительство США ведает об этом «много-много лет». Спустя несколько дней пресс-секретарь Белого дома Джош Эрнест заявил, что эта точка зрения «самым лучшим манером отражает точку зрения администрации». Прозвучи такие слова из уст Обамы, это был бы ровный политический вызов, на который нужно было бы дать такой же ровный ответ. Ясно, что при этом общение между Путиным и Белым домом было бы, наверное, прервано до вступления в должность нового американского президента. Сделанные же чиновниками заявления, желая и имеют официальный характер, не составляют прямого политического действия, но лишь поступок косвенное, дискурсивное. Пока не известно, составляют ли эти заявления вместе с «Панамой» целую акцию или же имеет место совпадение, но совокупный эффект налицо. Он заключается в формировании в общественном мнении стран Запада устойчивого общего взаимоотношения к российскому руководству как к клептократии. В современном мире правящие элиты различных краёв знают друг о друге если не все, то почти все, но часть такого рода познания относительно важного для тебя партнера держится про себя, не анонсируется и не транслируется всему обществу. Кушать вещи, которые нельзя говорить о партнере, без того чтобы не потребовать коллапс отношений. Это проявилось, например, в том, как сдержанно и замедленно реагировало правительство Великобритании на случай с Александром Литвиненко, как вели себя правительства Малайзии и Нидерландов после трагедии малазийского «Боинга» и т. д. Но ныне ситуация начинает меняться. В случае с «Панамой» запущен процесс криминализации российской властолюбивой элиты в глазах общественного мнения Запада. И здесь уже не важно, сойдутся ли крышки с концами, если проводить расследование всерьез, как с какого-то момента было уже не значительно, есть ли у Саддама Хусейна химическое оружие. Наши важнейшие убеждения формируются обыкновенно не из доказательств, которые можно было бы предъявить в суде, а из совокупности косвенных этих, но именно эти убеждения определяют соответствующие политические, экономические и правовые решения как правительств, так и частных лиц.

В риторическом касательстве «Панама» складывается из следующих элементов: 1) обвинение руководства России в коррупции; 2) оборот этого обвинения официальными лицами «между делом», а не в порядке особой кампании; 3) неполитический статус лиц, из уст которых обвинения звучат; 4) появление casus Russiа в окружении иных casus; 5) общая реакция на панамское досье в духе «ничего новоиспеченного, кроме некоторых любопытных подробностей»; 6) перспектива длительного развертывания дебоша, ввода в оборот новых документов и досье. Каждая из частей вносит собственный штрих в общую картину унижений и потери лица.

Криминализировать можно отдельного человека, группу людей и даже цельное государство. В нашем случае речь идет о криминализации политиков, т. е. о том, что политик – персонификация публичного интереса и представитель общности людей – превращается в преступника. Что при этом меняется?

Если Россию и в самом деле подошьют к папке под наименованием «Коррумпированные режимы третьего мира», то, какие бы слова ни говорились по предлогу нормализации отношений и снятия санкций, осуществить обратное движение и декриминализировать российское руководство в глазах социального мнения будет гораздо труднее, чем может показаться. Честь и совершенство политика происходят из суверенитета представляемого им публичного образования, преступник же честью и совершенством наделяется в наименьшей по сравнению со всеми другими людьми степени. С политиком можно вначале враждовать, потом дружить, затем опять враждовать, а с преступником невозможно ни то ни иное. С политиком ведут переговоры, а с преступником – в лучшем случае торги об условиях его сдачи. Политическое возвышает, любой человек как политический субъект – это соучредитель страны, обладающий известным суверенитетом и свободой действовать в его рамках. Политические притязания человека распространяются не на частное, а на публичное и проистекают из его независимости, а потому всегда законны и оправданны. Возможно их ограничение конституционным распорядком государства на основе свободного политического волеизъявления граждан-учредителей, и тогда в рамках страны политическое действие все равно есть результат свободного выбора. Значительно отметить, что чисто политические действия в рамках закона не бывают криминальными. Ошибка политика может привести к ужасным последствиям и даже загубить государство, и при этом политическая ответственность не выходит за рамки морального порицания. Поэтому, для того чтобы отомстить политической фигуре (группе) или прибрать ее с дороги, прибегают к криминализации, примерами которой история полна. Чтобы отсечь голову королю-суверену, его надо обвинить в беззаконном пролитии крови подданных, т. е. в зверстве, чтобы расстрелять диктатора или шефа госбезопасности, скоротечный суд должен признать их виновными в геноциде или в шпионаже, чтобы посадить в темницу диссидента или оппозиционера, требуется приговор по уголовному делу, чтобы скомпрометировать оппозиционные этнические или молодежные движения, необходимо ассоциировать их с наркоманией. Все это делалось и делается не для придания чисто политической акции видимости юридической корректности, натуральная цель – уничтожить политическую автономию жертвы посредством ее криминализации, выставить в качестве мотивов поступков пороки и преступные умыслы, среди которых главные – жестокость и корыстность. И если жестокости могут иногда попытаться найти оправдание, то корыстность со статусом политика несовместима.

Потеря лица и открывающаяся возможность криминализации – таковы два различных, но взаимосвязанных итога «Панамы» для российского руководства. Потеря лица приведет к возникновению статусной неопределенности и к появлению краткосрочных коммуникативных трудностей в касательствах с другими странами и частными партнерами. Криминализация – это длительный процесс, какой можно ускорять и приостанавливать и который может стать инструментом беспрерывного внешнего давления.

В самой России «Панама» никого не удивила и не возмутила. Разумеется, оппозиционно настроенное меньшинство пытается использовать скандал в целях политической войны, обличая в руководстве корыстолюбие. Но эффекта потери лица не будет. В глазах большинства воля есть лишь сила, а честь и достоинство политика сводятся к способности либо принудить замолчать тех, кто в них сомневается, либо просто их игнорировать. Различие между тем, что думается, и тем, что говорится вслух по предлогу публичных событий и персон, контролируется балансом между вероятностями выигрыша и проигрыша от такого высказывания. Социально-политический уклад заключительных 100 лет, если не брать время славной перестройки, всегда был таков, что баланс складывался в прок молчания, продолжением которого было бездействие. Опыт жизни в обстановке диффузного цинизма, – «мастеря худшее, зная лучшее», по выражению немецкого философа Петера Слотердайка, – объясняет, отчего публичный интерес, пресловутое общее благо, в теории обосновывающее само существование нынешних форм государства и права, оказываются фикцией. Конечно, цинизм проявляется не всеми, не всюду и не всегда, но общественные настроения определяются элитой, источники обогащения и линии реализации власти которой в современной России не оставляют общему благу никаких шансов. Там, где в ходу цинизм, нет такого явления, как публичная слава, конкретные персоны получают оценку не относительно декларируемой и при этом фиктивной системы ценностей, а в связи с ценностями корпорации, клана или сословия, к каким они принадлежат.

Сумма внешней и внутренней реакции на «Панаму» такова. В России дебош и его развитие не приведут к заметным последствиям для властвующей группы и станут лишь одним из второстепенных факторов всеобщего развития кризиса. Гораздо серьезнее то, что может произойти вне страны. Если криминализация российской властвующей группы в западном социальном мнении состоится, это приведет к нарастанию изоляции России, застою и усугубляющемуся отставанию. В итоге край победившего цинизма на десятилетия застрянет в папке с надписью «Коррумпированные порядки третьего мира».

Автор – философ, приглашенный преподаватель Европейского университета в Санкт-Петербурге

Посетите магазины партнеров:

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *