«Сидеть в кэше – это не бизнес, это глупо»

0

Три года назад основной обладатель и председатель совета директоров группы компаний «Ренова» Виктор Вексельберг и его партнеры – «Альфа-групп» Михаила Фридмана и Acsess Indusrties Леонарда Блаватника – получили от «Роснефти» $27,7 млрд за 50% ТНК-BP. Тогда нефть стоила возле $100 за баррель. Оказалось, что партнеры поймали удачный момент – аналитики не прогнозируют возвращения цен на сырье к старым высотам еще очень долго. В интервью «Ведомостям» Вексельберг рассказал, на что потратил полученные от торговли акций ТНК-BP деньги. Возвращаться в нефтяной бизнес предприниматель не собирается – его увлекает high-tech, альтернативная энергетика, за какой будущее.

– Начнем с кризиса. Как вы оцениваете нынешний кризис? Какой стратегии войны придерживаетесь – каков «рецепт Вексельберга»?

– Я, конечно, так бы уж не формулировал – «рецепт Вексельберга». Но подавайте вместе попробуем проанализировать кризис, хотя тут я вряд ли скажу что-то принципиально новоиспеченное. Есть три основных фактора, которые предопределили положение, в котором мы очутились. Первый для нашей страны, безусловно, цена на нефть. Что бы ни говорили, это тот фактор, с каким нам в первую очередь приходится считаться. Ведь зависимость экономики от нефтегазового сектора чрезмерно высока. Это не только и не столько вопросы доходов от реализации нефти и газа, а проблема, связанный с инвестиционной активностью нефтегазовых компаний, с их локомотивной ролью по касательству к большому количеству поставщиков, сервисных структур, смежных производств и т. д. Потому ситуация на рынке углеводородов – главная проблема, с которой столкнулась российская экономика. Другой фактор – это, с моей точки зрения, Китай. Юань девальвируется, внутренний базар Китая сжимается, это отражается на внешних рынках – мы все понимаем, как высока роль Китая для глобальной экономики. По цепочке и Россия втягивается в эту ситуацию. И третье – санкции. Я бы их не недооценивал, но и не переоценивал. По ровному экономическому эффекту санкции несопоставимы с первыми двумя факторами, а вот негатив от приостановки проектов в ожидании политических изменений будет нарастать, если это заволочётся. Что делать в этой ситуации? Ничего специфического. Не надо стремиться к каким-то конъюнктурным решениям, надо биться за повышение эффективности, за сокращение затрат. Может быть, переосмыслить портфель инвестиционных проектов. Это все очевидный комплект рекомендаций для любого бизнеса. В трудные минуты любой бизнес это упражнение выполняет. Сейчас это, разумеется, актуально в первую очередь для отраслей, которые ориентированы на нефтегазовый сектор. Слава господу, «Ренова» больше не участник этого рынка. Для этих отраслей пришагало время определенного переосмысления. Многочисленные факторы говорят, что вряд ли в среднесрочной перспективе стоимость на нефть вернется на уровни, с которых она упала. А значит, компаниям, какие вовлечены в этот сектор, надо делать стратегические выводы.

«Надо изменить структуру экономики»

– А какой у вас прогноз по стоимости на нефть?

– Я, честно говоря, сколько ни пытался делать прогнозы, никогда не попадал.

– А в теорию всемирного заговора в связи с ценой на нефть вы верите? Сейчас эта теория у нас будет популярна.

Виктор Вексельберг

Председатель совета директоров группы «Ренова»

  • Родился в 1957 г. в Дрогобыче (Львовская обл.). Окончил Московский институт инженеров транспорта

  • 1990

    Основал правящую компанию «Ренова» и стал ее президентом, позднее стал председателем рекомендации директоров

  • 1996

    Основал группу «Суал», руководил ею семь лет

  • 1997

    Член правления Тюменской нефтяной компании

  • 2004

    Исполнительный директор по развитию газового бизнеса «ТНК-BP менеджмента»

  • 2007

    Председатель рекомендации директоров UC Rusal (до 2012 г.)

  • 2010

    Занял пост президента фонда «Сколково»

– И да и нет. Нет, потому что это тяжело – уж так консолидировать усилия всех участников рынка, причем с двух сторонок (и производителей, и потребителей), и добиться какого-то серьезного влияния. Я далек от этой думы. Но с другой стороны, воспользоваться конъюнктурой, подыграть ей и извлечь какие-то свои конкретные сиюминутные бенефиты – это кушать на 100%.

– И сколько лет, по-вашему, может продлиться эпоха низких цен на нефть?

– Я достоверно не верю в цену $30 [за баррель] в среднесрочной перспективе. Это мало. Если не произойдет кардинальных изменений на технологических базарах, влияющих на баланс спроса-предложения, то в среднесрочной перспективе $30 «не летает». Рослее будет. И с моей точки зрения, будет выше $40. К этому степени [цены] должны вернуться в этом году. Но будут колебания, потому что мы имеем большенный дисбаланс спроса и предложения. У нас появляются новые поставщики, у нас загружены все резервные мощности, какие лишь возможно: и танкеры, и хранилища перегружены. Это будет влиять на рынок, и мы увидим вящие колебания. В короткой перспективе можем увидеть и меньше $30, но в среднесрочной перспективе достоверно больше $40.

– Вы считаете, что потуги нашего правительства и нефтяников договориться со всеми о сокращении поставок – это достижимо или лишь фантом?

– Это правильная инициатива – налицо фактор перепроизводства. Но приход на базар сланцевой нефти был ожидаем и предсказуем. Было понятно, куда это подвигается.

– Но Россия сначала проспала сланцевый газ, потом сланцевую нефть…

– Это различные истории, потому что разные технологии и рынки. Но то, что сланцевая нефть придет на базар, было очевидно. Вы скажете: ну и что – и знали, и что бы сделали? Для нефтяных компаний – ничего. В любом случае надо биться за сокращение затрат и проч. Другое дело – может быть, хотелось бы видать, что государство, предвидя такую ситуацию, ускоряет структурные преобразования. Но, наверное, мы такие же, как все остальные: пока жареный петух не клюнет…

– Вы верите, что эта ситуация позволит слезть с нефтяной иглы? Об этом говорится всегда.

– Вы правы: об этом говорят всегда и все это хорошо понимают

– Что мешает-то?

– Да все помешивает! Если мы касаемся темы, что нужно сделать, чтобы уменьшить подневольность от сырьевого сектора, то это очевидно – надо изменить структуру экономики. Проблема – что именно мешает? Отсутствие многочисленных волевых и далеко не однозначных решений, какие необходимо принять правительству: «мы такие большие, такие богатые, у нас так немало денег, у нас такие резервы…». Потому что брать эти риски – высочайшая ответственность. Успех вдали не очевиден, путь не короткий, но по этому пути надо идти – попросту нужно понимать, что нет альтернативы. И чем больше мы средств поддержки несырьевого сектора будем реализовывать, тем скорее мы достигнем результата.

– Может, хорошо, что цены упали? Будет стимул…

– Мы же вечно говорим: нет худа без добра. Мы видим сегодня, что государство не поддерживает нефтегазовый сектор, несмотря на всю его значимость. Все меры поддержки устремлены в другие секторы экономики, и эта поддержка в конечном счете работает. Потому нужно активнее двигаться в этом направлении. Все всё хорошо понимают.

– Лишь не делают.

– Почему не делают – делают. Ну, может быть, не в таком масштабе…

«Слово «слава» у нас вообще отсутствует»

– Что сделать, чтобы улучшить инвестклимат в России, сведенный за заключительные годы почти на нет?

– Есть много вещей, которые определяют привлекательность инвестиций и для иноземных инвесторов, и для внутренних. Государство понимает, что инвестклимат надо улучшать: идет война за рейтинги, за доступ к инфраструктуре. Но я бы хотел отметить два момента. Первый: я нахожу чрезвычайно важным направлением движения стремление сократить всевозможные конфигурации контроля государства над бизнесом. Это и проверки налоговые, и контролирующих органов, и организаций, регулирующих деятельность небольшого и среднего бизнеса, для которого это очень чувствительно. И сегодня эти инициативы по их ограничению начинают приобретать конкретные конфигурации, и, по крайней мере, эта тема не откладывается на завтра – она реально обсуждается ныне. На встрече Владимира Владимировича Путина с силовыми структурами была поддержана инициатива РСПП о создании органа, какой будет готов рассматривать вопросы, связанные с издержками правоприменения со сторонки контролирующих и силовых структур. И уже буквально через месяц состоялась первая встреча рабочей группы, какую возглавил глава президентской администрации Сергей Борисович Иванов и в какую вошли представители всех четырех крупнейших бизнес-объединений России. Вообще, ныне постепенно выступает на повестку дня тема доверия. Понятие доверия в бизнесе – это экономическая категория. Если мы живем в логике, что любой предприниматель – потенциальный преступник, то это стоит стране очень дорого. И с точки зрения финансирования бесчисленных контролирующих, проверяющих структур, и с точки зрения снижения эффективности бизнеса. Страна за это платит! И это отражается и на инвестиционном климате в первую очередь.

– Конечно, когда раз в год арестовывают крупного бизнесмена!

– Если мы реально начнем осознавать это и соображать, что предприниматель – это тот человек, который формирует экономический успех нашего страны, и будем бороться за его эффективность, его здоровье, его успехи, возможны серьезнейшие сдвиги. Вводя правоохранительные органы, которые будут понимать последствия тех действий, какие они предпринимают. Потому что климат определяется в целом многочисленными факторами, и этим в частности. И другой аспект – для климата очень важно быть частью глобальной экономики. Мы ни в коей мере не должны под флагом импортозамещения, развития собственных производств закрываться от наших потенциальных партнеров, потенциальных базаров, потому что изоляция – это страшнейшая история.

– Это тупик.

– Вот не дай бог этого допустить. Импортозамещение – это неплохо, но не надо замещать все на 100%, нужно оставаться в конкурентной среде. Безусловно, необходимо поддерживать своего производителя, но оставляя рынок открытым для конкурентоспособных товаров. Но просматривается такая ситуация, что, игнорируя воздействие санкций, говоря «мы справимся сами», мы рискуем где-то перейти к натуральному хозяйству. Мы, разумеется, справимся, что-то начнем производить, но мы точно отстанем. Поэтому мы должны всячески находить линии, двигаться в рынках, которые сегодня для нас остаются открытыми, искать партнеров, но непременно быть конкурентными на глобальных рынках по основной продукции. Это чрезвычайно значительная вещь.

– А вы чувствуете это отношение к бизнесменам как к бандитам? Оно усилилось?

– Нет, оно не усилилось. Касательство изменилось в позитивную сторону. Раньше считалось, что такой проблемы нет, почиталось, что все очень хорошо, хотя все было не очень хорошо. Теперь мы отметили проблему, говорим, что она есть на самом верхнем уровне. Не к тому, что закон надо нарушать, – не дай бог! Но должен быть баланс. Так, обсуждается возможная отмена обеспечения госконтрактов со стороны бизнеса, если он зарекомендовал себя верным поставщиком. Государство начинает говорить, что это большой риск и т. д. Я не знаю, как осуществляются поставки в прок госструктур на Западе, но я думаю, что там нет разницы – поставляете ли вы государству или частной компании. И безусловно, если наработаем такую практику [поставок без обеспечения] – это неплохой инструмент поддержки надежных поставщиков, качественных производителей. Люди будут биться за это.

– За репутацию.

– Вы абсолютно правы. Слово «репутация» у нас вообще отсутствует. Может быть, оно кушать где-то внутри бизнеса или при человеческом общении: я с этим буду владеть дело, а с этим не буду. Но не на национальном уровне, а это же гораздо важнее.

– Поддерживаете ли вы поступки ЦБ по зачистке банковского сектора и его действия на валютном рынке, вернее, их отсутствие?

– Вы ведаете, было много вопросов о том, как повел себя ЦБ. Честно говоря, я с трудом воображаю, что можно иного было сделать в сложившейся ситуации.

– Модель поведения могла быть иной. Помните, Сергей Игнатьев, возглавлявший ЦБ с 2002 по 2013 г., сдерживал обвал и потихоньку его отпускал в течение двух месяцев.

– Проблема в том, какова цена сдерживания. Я не настолько хорошо знаю детали, но дилемма несложная. Вы можете сдержать падение курса – но я не очень понимаю зачем – и уплатить за это какую-то значительную часть средств, сократив свои золотовалютные резервы. Вы сообщаете: опустить плавно. Например, в течение двух месяцев мы бы приехали туда, куда приехали сейчас, лишь эти два месяца бы стоили $50 млрд – почти 15% золотовалютных резервов. А зачем? Если последняя цель – не участвовать в интервенции или чтобы рубль был свободно конвертируемой валютой. Иное дело, выдержит ли экономика 100–120 руб. за доллар и какие последствия, экономические и социальные, могут быть. Спроси всех нас, когда было 30 руб. за доллар: «Вынесет экономика 80 руб. за доллар?» Думаю, 99% ответили бы: «Чего?.. Ни за что и никогда». В два с излишним раза девальвировался наш рубль. В два с лишним раза наша покупательная способность сорвалась. Да, я, может быть, не согласен с официальными цифрами инфляции, с тем, как это отразилось на экономике. Но мы живем – и живем нормально. Мы стабилизировались – вот что самое основное. Экономика показала фантастический уровень устойчивости по отношению к этой ситуации. Потому, наверное, можно сказать, что [председатель ЦБ] Эльвира Сахипзадовна [Набиуллина] очутилась человеком со всеми наборами качеств, которые были необходимы для этих решений. В тот момент это было не очевидно, но в итоге, мне кажется, не так плохо для экспортеров и не так страшно для импортеров и резервы вроде бы пока еще кушать.

«Сидеть в кэше – это не бизнес, это глупо»

– Помните, в 2008 г. в кризис Михаил Прохоров подавал знаменитый совет, что тренд изменился: товары уже никогда не будут стоить так дорогостояще, надо выходить в кэш.

– Ну и что с этим кэшем делать? Кэш полезен только потому, что, когда возникает опция, у вас кушать возможность воспользоваться ею. Оппортунистическая позиция – вы можете купить дешево (в мочь сложившейся ситуации). Нет денег – вы этого не купите. Но в конечном счете сидеть в кэше – это не бизнес, это неумно. Вы сегодня какую стоимость денег видите в рынке? В некоторых краях типа Швейцарии она отрицательная, где-то около нуля. Это подталкивает к тому, чтобы поддерживать инвестиционную активность, чтобы денежки вкладывались.

– Вы после продажи доли в ТНК-BP все вложили?

– Абсолютно.

– Подавайте ваши деньги считать! Получили вы $7 млрд. Расскажите, что куда потратили?

– Мы сочлись с частью долгов, которые были накоплены, и продолжили наши инвестиции. В цельном наша инвестиционная политика соответствует стратегическим приоритетам, которые мы давным-давно для себя определили: мы не двинулись существенно за периметр тех направлений, которые были сформированы семь-восемь лет назад. Куда пошли деньги? В Россию в основном. Это прежде итого энергетика. На сегодня общие инвестиции в наши энергетические активы близятся к $4 млрд, и мы существенно сократили долг перед Сбербанком, какой возник как раз в результате инвестиций в «T плюс». «Хевел» – это альтернативная энергетика, солнечные парки. Немало вложено в развитие «Аэропортов регионов». Кроме того, мы доинвестировали золотой бизнес – «Золото Камчатки». В этом же линии и покупка акций Petropavlovsk. За границей также есть новые приобретения – приобрели крупный пакет акций швейцарского концерна по производству спецсталей Schmolz + Bickenbach и итальянскую компанию Octo Telematics. Повысили пакет в Sulzer (на 29,5% до 63,42%. – «Ведомости»). Были также инвестиции в венчурный фонд в США в Кремниевой долине. И он выглядит весьма многообещающе. Одним словом, периметр, который у нас был, мы активно развивали и поддерживали, при этом энергетика и альтернативная энергетика получили самый существенный приток оружий. Так что почти все потратили – и в основном, как видите, на российские проекты.

– Какая у вас сейчас пропорция между российскими и зарубежными активами?

– Наверное, две трети – около 60% – в России, около 40% за рубежом.

– Получается, за заключительные восемь лет вы почти удвоили долю зарубежных активов? В 2008 г., когда «Ренова» желала размещать евробонды, пропорция была 18% на зарубежные активы, прочее российские.

– Во многом это обусловлено изменением курсов валют, но, как я уже сказал, кушать и заметные инвестиции за рубежом. Это увеличение доли в Sulzer, приобретение компании в Италии – Octo Telematics. Это и венчурные инвестиции в США, и покупка Schmolz + Bickenbach.

– Часть зарубежных активов будет расти?

– У нас нет такой цели. У нас есть стратегические активы, и мы будем развивать их. У нас нет доктрины качественно изменить пропорцию или соотношение. Это будет определяться в порядочной степени рыночной конъюнктурой и возможностями, которые будут связаны с развитием конкретного бизнеса.

«В нефтянку не желаем»

– Российские активы очень подешевели. Вы не думаете этим воспользоваться?

– Мы весьма переживаем по поводу того, что они сильно подешевели.

– Может быть, вы готовы что-то приобрести?

– Мы смотрим на российские активы. Но принцип очень простой: либо они отвечают стратегическим целям, которые мы обозначили, либо это совсем спекулятивная ситуация на базаре, которая даст возможность заработать.

– В нефтяную отрасль не хотите вернуться? Тут «Башнефть» продаваться будет…

– В нефтянку не желаем.

– Почему?

– Я полжизни отдал этому бизнесу и должен был, наверное, прирасти к нему, но меня ныне в значительной степени увлекает инновационный бизнес, high-tech, альтернативная энергетика. Там день завтрашний, и весьма хочется заниматься этими вещами. Мы недооцениваем и не понимаем – на фоне нашей зацикленности на нефти, газе: на горизонте немало 10 лет накопленный тренд в сторону альтернативной энергетики очевиден. Так, один из крупнейших в мире производителей газа, Катар, решил, если не заблуждаюсь, к 2040 г. снизить до минимума долю генерации на углеводородном топливе и утилитарны полностью обеспечить страну солнечной энергетикой.

– У них солнце есть!

– Солнечные модули могут вырабатывать электроэнергию в любой точке вселенной. Главное – это производительность солнечных элементов. Динамика повышения эффективности солнечных батарей фантастическая. Их КПД вырос в четыре-пять раз за последние восемь лет. Развитие технологий ведет к пересмотру многими краями доли возобновляемых источников энергии в своем национальном энергобалансе. Так, в Германии в течение пяти лет больше 35% энергии будет вырабатываться возобновляемыми ключами. В нашей стране и северные регионы обладают хоть и невысоким степенью инсоляции, но достаточным для решения локальных задач энергоснабжения. Альтернативная энергетика ныне конкурентна в обособленных территориях, где нет сетей. Электроэнергия, вырабатываемая солнечными электростанциями, недороже дизельной. Снижение доли дизельной генерации в нашей стране гораздо способствовало бы улучшению экологической обстановки. Вы знаете, кто наш сегодня наиболее неожиданный партнер в солнечной энергетике? Финляндия. Она зачислила в целом схожий с нами пакет законодательных актов в поддержку солнечной энергетики, и мы уже поставили туда первые панели.

– Проблема еще и психологии. У них солнечные панели устанавливают домохозяйства, а у нас ее куда – на многоквартирный дом?

– Да. Это не лишь вопрос психологии, но и вопрос технологий. Скоро будем стекла мастерить. Всё – вам больше ничего не надо. Стекло будет обеспечивать обогрев квартиры. Это день завтрашний, но к этому все подвигается.

– То есть вы одной рукой убиваете свой традиционный энергетический бизнес?

– Мы достоверно его не убьем. Просто очень важно быть в этой нише. Это одно из очевидных, увлекательных и конкретных решений, которые приняло правительство по направлению к конкретным реорганизациям. У нас не было такой отрасли, как альтернативная энергетика. Сегодня она появилась. Причем не лишь отрасль по производству и генерации электроэнергии – солнечные парки, – но и вся вертикаль, предприятия по производству солнечных панелей. И «Хевел» вдали не единственный. У нас появилась серьезная научная база. И российские ученые вечно были впереди планеты всей. Часть нашей инфраструктуры – это один-единственный в России научно-технический центр, специализирующийся в сфере солнечной энергетики, является резидентом «Сколково». Полученные им в лабораторных условиях итоги КПД солнечных элементов – в пределах 21,5% – одни из лучших в мире. Этого не было, но экономика подталкивает к тому, чтобы мы научились мастерить такую продукцию. Если мы будем двигаться в соответствии с нашими планами, то мы скоро будем вывозить наши панели. Придем на рынок Индии, Африки с нашими панелями, будем там строить парки.

– Альтернатива газовому и нефтяному бизнесу. Очи у вас горят, когда вы это рассказываете. Вы этим сами занимаетесь?

– Конечно. Это преференции, какие государство дало – и дало не зря. Реально туда пошли деньги, показалась конкуренция.

– Альтернативная энергетика субсидируется. В России сейчас начнется война между вами, производителями энергии, и потребителями, которые категорически не желают переплачивать за нее.

– Она субсидируется, но по понятным правилам. В обособленных территориях никаких поддержек не надо. Там, где нет сетей и газа, солнечная генерация конкурирует и с дровами, и с мазутом, и с углем. Выгоднее поставить солнечную генерацию, и не необходимо никакой поддержки.

– Но это не обеспечит массового производства и не окупит инвестиции…

– Подавайте начинать с чего-то. День завтрашний – эффективность солнечных панелей будет такова, что они будут конкурировать с традиционными ключами энергии безо всякой поддержки. Мы ведь хотим дышать незапятнанным воздухом, а не подвергать себя риску техногенных катастроф и т. д. Солнечный парк в поле поставить – и все.

«У меня российский вид. Другого нет»

– В Швейцарии вы, несмотря на санкции, бизнес наращиваете…

– Мы акционеры крупных компаний. Бизнес развивается довольно успешно. Безусловно, кризис в нефтегазовом секторе на Sulzer тоже отпечатлелся. Хотя другой наш крупный актив – концерн Oerlikon – текущая турбулентность базаров затронула меньше…

– Швейцарцы вас за своих-то уже приняли? Или все еще «советское управление»?

– Мы ведь не принимаем участия в управлении активами. Мы правим портфелем. Это публичные компании, у них свои процедуры, свои советы директоров. Мы поддерживаем курс, мягко говоря.

– Что-то мне не верится, что вы прямо уж совсем никак не участвуете…

– Я же не сообщаю: совсем никак. Мы хотим, чтобы был лучший менеджмент. Сейчас и в Sulzer, и в Oerlikon пришагали новые гендиректора, пришли высокопрофессиональные топ-менеджеры. В Sulzer – один из бывших глав Alstom, Грегуар Пу-Гийом, в Oerlikon – один из бывших руководителей Siemens, Роланд Фишер. Это весьма авторитетные, опытные управленцы. Два года назад к нашей команде примкнул экс-CEO Siemens Петер Лешер, который не только возглавляет рекомендация директоров Sulzer, но и не так давно стал моим заместителем в совете директоров Renova Management. У него за раменами много лет управления крупными международными компаниями, прекрасное знание базаров и экспертиза, которые должны способствовать реализации намеченных планов. А планы наших швейцарских компаний нас веселят.

– А вы все еще швейцарский резидент?

– Нет, российский.

– Но у вас швейцарское гражданство?

– Нет. И никогда не было.

– А откуда это пошло – швейцарское гражданство Вексельберга?

– Я произнесу, откуда пошло. Когда мы организовали компанию, я был одним из руководителей. Для того чтобы трудиться там, я получал разрешение на работу. Это такой аналог американской green card. Там я рыданию налог со швейцарских расходов. Все остальные налоги я плачу здесь. У меня российский вид. Другого нет.

– А!.. Планируете?

– Нет.

«Нецелесообразно придумывать всякие хитрости»

– Ваши российские активы перемещены на два российских ООО. Вы не опасаетесь, что в России тяжелее защитить титул собственности, чем в зарубежной юрисдикции?

– Мы это сделали, потому что этого спрашивает законодательство. Мы граждане законопослушные, мы это сделали. Мы посчитали, что нецелесообразно придумывать всякие лукавства.

– Как ваш аэропортовый бизнес развивается?

– У нас все замечательно в нынешних условиях: падаем совместно со всеми, но не так сильно.

– Долю ВТБ в «Воздушных воротах Северной столицы» желали бы купить?

– Мы обсуждаем этот вопрос с ВТБ. Проект привлекательный. Нынешние акционеры сделали неплохой проект. Нормальная бизнесовая ситуация: продавец хочет продать дорогостоящей – мы хотим купить дешевле. Договоримся – хорошо, нет – что делать.

– О какой вилке идет выговор?

– Я могу сказать, что они много хотят. Но мы, например, продавая себя ныне в рынке, чтобы привлечь иностранных инвесторов, тоже хотим немало.

– Ищете инвестора для холдинга? С кем разговариваете? О каком пакете?

– Речь идет о миноритарном пакете. Мы сохраним за собой контроль. Мы разговариваем с РФПИ, а за ними стоят иноземные инвесторы. Мы хотим привлечь больше денег на развитие этого бизнеса. У нас вящие проекты. У нас Ростов-на-Дону кушает много денег. У нас много других кредитов.

– Еще какие-то активы глядите для холдинга?

– Мы смотрим на европейские аэропорты. Если что-то появится увлекательное. Явно холдингу не хватает чего-то западного, чтобы изменить ситуацию.

– Вящие? Маленькие?

– То, что мы смотрели, нам не очень понравилось – например, в Венгрии. Мы хотим отыскать не большое или маленькое, а то, что нам добавит синергию. Откуда к нам летают.

– На московский авиаузел не глядите?

– Он сильно переоценен. Это вопрос цены.

– «Сколково». Какая судьба ждет этот проект? Он будет как-то переформатирован, изменен? Премьер Дмитрий Медведев заявлял, что институты развития будут реформироваться. Складывается впечатление, что нынешний президент к проекту относится немало чем прохладно.

– За прошедшие годы в России создана национальная инновационная система, призванная содействовать избавлению экономики от сырьевой подневольности и переводу ее на инновационные рельсы – само по себе это уже большое достижение. Основой этой системы являются институты развития, в том числе фонд «Сколково». Ныне правительство запустило процесс ее реформирования, чтобы сделать более эффективной и максимально оптимизировать затраты госбюджета, направленные на инновационное развитие страны. С моей точки зрения – безотносительно оправданный шаг, особенно в нынешних, непростых, экономических условиях. Один из значительных аспектов реформы – уточнение мандата и плановых показателей каждого из институтов развития, устранение дублирования функций. Размышляю, что в рамках этого процесса мандат «Сколково» не только не изменится, но даже будет расширен. В какой конфигурации и до каких масштабов – пока не готов сказать, при этом хочу подчеркнуть, что мы у себя в фонде давным-давно и глубоко анализируем возможности, которые позволили бы нам стать более эффективными, в том числе и в проблемах взаимодействия с другими институтами развития.

«Огромная ошибка»

– Вы довольны тем, как обстоят дела в UC Rusal? Несколько лет назад у вас был тяжкий конфликт с основным владельцем – Олегом Дерипаской.

– Про UC Rusal я хотел бы произнести, что Матиас Варниг (сменил Вексельберга на посту председателя совета директоров. – «Ведомости») – весьма правильный председатель – привнес европейские корпоративные стандарты. Он личность знаковая. Внутрикорпоративный конфликт пропал. Мы находим формы обсуждения любых вопросов, благодаря тому что кушать такой председатель, и, слава богу, все как-то решается. Понятно, у нас различные взгляды, но компромисс находим. С точки зрения ситуации на рынке немощный рубль как раз очень сильно помогает. Я был, есть и остаюсь очень оптимистичным в долгосрочной перспективе по UC Rusal – я нахожу, что это хорошая компания.

– Дивиденды вы будете просить?

– Что значит мы? Мы все акционеры – у нас у всех равные интересы. Если ситуация позволит. Я думаю, у компании есть все шансы в льющемся году заплатить определенные дивиденды. Размер выплат будет зависеть от базарной конъюнктуры, но шансы есть.

– Когда look-up по пакету «Норникеля» закончится, будете ли вы предлагать торговать этот пакет?

– Во-первых, это не скоро. С другой стороны, ситуация, какая была, никогда не повторится. Я считал и считаю, что была огромная промах не продать пакет (в 2011 г. блокпакет в 20%, принадлежащий UC Rusal, «Норникель» готов был выкупить за $12,8 млрд (т. е. исходя из капитализации компании в $64 млрд). – «Ведомости»).

– Но ведь сейчас собственно дивиденды «Норникеля» помогают UC Rusal расплачиваться с долгом…

– Да имея эти денежки, мы бы давно расплатились, имели бы чистый баланс и кучу денег. UC Rusal была бы весьма привлекательной компанией, имела бы деньги для нового развития. Что уж говорить – проехали. Но я нахожу, что это ошибка. Понятно, что на горизонте в 100 лет все можно как-то усреднить, но на горизонте в пять лет это достоверно ошибка.

– Но вы с инвестицией в UC Rusal ничего не планируете делать?

– Не время.

«Не знаемся, пускай суд решает»

– Есть в компании «Т плюс» крупные акционеры, кроме вас? Ранее ведь в «КЭС холдинге» (был переименован в «Т плюс») был менеджмент, у тогдашнего гендиректора Михаила Слободина был неплохой пакет.

– У Слободина есть пакет в «Т плюс».

– Большой?

– [Вопрос] к Слободину.

– Из-за чего вы судитесь с министром по делам отворённого правительства Михаилом Абызовым?

– У нас есть определенная тяжба с Михаилом Анатольевичем [Абызовым] по предлогу «Т плюс». Вопрос очень простой. «Ренова» и структуры Михаила Анатольевича замыслили создать совместный энергетический бизнес. Обсуждения формата этого партнерства продолжались несколько лет, и их результатом явился документ, подписанный, если мне память не меняет, в 2011 г. Он абсолютно четко определял, как конкретно должны быть рассчитаны и оформлены части партнеров. Михаил Анатольевич, кстати, тогда этот документ подмахнул, и с тем, что доля в КЭС у него есть, соглашались и мы, и он.

– А сколько?

– Как считать… Мы же любой день продолжаем вкладывать, а он нет.

– Но доля ведь оформлена не была?

– Она не была решительно оформлена, в этом и проблема. С одной стороны, личная подпись Михаила Анатольевича стоит под документом, в каком регламентируется оформление долей. С другой стороны, Михаил Анатольевич все пора выжидал правильный момент, когда бы ему выгоднее было эту историю оформить. А момент, видимо, все не надвигался. В итоге, когда произошло значительное падение рыночной стоимости бизнеса, Михаил Анатольевич вообще придумал себе историю, что он не партнер, а заимодавец. Причем до определенного момента он настаивал, что у его компаний есть опцион на часть в КЭС и он хочет им воспользоваться, а теперь говорит, что никакого опциона нет, и требует денежки.

– Он же не скрывал, что у него был опцион. А теперь он хочет быть кредитором?

– Как я понимаю, да.

– Михаил Анатольевич вообще еще и министр. Он сам ведет бизнес? Он сам разговаривает?

– До определенного момента, когда мы пытались условиться, конечно, сам. Когда мы перешли в активное судебное разбирательство, не общаемся, пускай суд решает.

– Как продвигается разбирательство с Леонидом Лебедевым, какой претендует на часть суммы от продажи ТНК-BP? В январе должны были быть рассмотрены еще три иска в суде Нью-Йорка. Рассмотрение чем-то закончилось?

– В январе было лишь процессуальное слушание, рассматривался дальнейший график и т. д. По созданию рассмотрение будет не раньше 2017 г. Что касается позиции, то что говорит Лебедев? Он ратифицирует, что мы с Леном Блаватником не выплатили якобы причитающуюся ему долю выручки от торговли ТНК-BP «Роснефти» в 2013 г. А на самом деле мы с Блаватником еще за 10 лет до сделки по торговле ТНК-BP, аж в 2003 г., заплатили Лебедеву за его долю в бизнесе 600 миллионов долларов США – баснословные по тем порам деньги. Вот и вся история.

«Уходить не собираюсь»

– Forbes писал, что у вашего сына кушать технологический стартап в США. Как развивается бизнес?

– Он работает как раз в технологическом фонде, о каком я говорил, – CNTP. Хорошая команда – из Cisco бывшие главы, инвесторы международные. Думаю, хорошо получится.

– Он там руководит?

– Нет, вы что? Чем он может возглавлять – ему 27. Рано ему руководить.

– Он же у вас там учится?

– Йель окончил.

– Думаете, что там и будет существовать? Все равно же уже думаете о том, кто преемник, кому потом?

– Как бы это странно ни звучало – не размышляю. И знаете почему? Рано. Я и сам никуда уходить не собираюсь.

«У нас сорвались янки, французы»

– Ваш Музей Фаберже недавно организовал первую выставку – трудов мексиканской художницы Фриды Кало. Какой будет дальнейшая стратегия? Будет ли пополняться собрание?

– Музей должен быть частью мирового культурного пространства, чтобы он был увлекателен посетителям, партнерам, другим музеям. Чтобы быть таким увлекательным, он должен сам ездить и к себе привозить. Конечно, коллекция будет пополняться. У нас ведется научно-исследовательская труд, проводятся научные семинары. Это площадка для социально-культурных проектов. Там детские студии, школы, проводятся фестивали. Там идет цивилизованная жизнь, что мне очень нравится. Мы стремимся к этому. Привлечение выставок – да. Вроде бы успешный эксперимент. Люди пошли: Фриду посмотрят и постоянную коллекцию заодно.

– Это филантропия или бизнес?

– Это достоверно не бизнес. Часть затрат компенсируем, но далеко не все.

– Почему Фриду Кало избрали для первой выставки?

«Ренова»

«Ренова»

Группа компаний
Акционеры – Виктор Вексельберг, Владимир Кремер, Евгений Ольховик (части не раскрываются).
Финансовые показатели не раскрываются.
«Ренова» владеет активами в металлургической (КУМЗ и др.), машиностроительной (Sulzer и Oerlikon), горнодобывающей («Золото Камчатки»), химической («Химпром»), строительной областях, энергетике («Т плюс», «Хевел»), аэропортовом бизнесе («Аэропорты регионов») и нанотехнологиях. Активы – в России, Швейцарии, Италии.

– Мы глядели опции. Хотели привезти какую-то интересную выставку. И вот тут к вопросу о санкциях. У нас оборвались американцы, французы. Мексиканцы были в ряду опций. И оказались в тему. Я, беспорочно говоря, к творчеству Фриды отношусь спокойно. Она выдающаяся личность, но кушать более великие, талантливые художники, не говоря уже о ее муже, который как художник на башку выше.

– Кого следующим привезете?

– У нас есть набор опций. Хотелось бы сделать выставку в вытекающем году. Мы хотим сами выезжать. Есть предложения: Китай, Япония. Но тут мы за выезд не платим.

– А легковесно ли будет привлекать большие выставки, при том что и в Питере есть два столпа – Эрмитаж и Русский музей, и в Москве Третьяковка и Пушкинский?

– Ответ возлежит именно в финансовой истории. Третьяковка, Пушкинский или Эрмитаж строят свою выставочную деятельность или на денежки спонсоров, или это обмен. Поэтому мы в той же логике: деньги готовы вкладывать или меняться. Иное дело, что специфика разная. Например, Tate Modern. С ними у нас весьма хорошие отношения, мы сотрудничаем. Возможно, одна из следующих выставок будет в партнерстве с ним.

– В Москве не желаете площадку?

– Планировалось. Но как-то в правильном виде пока не пускают. Мы желаем, чтобы это было знаковое место. Шуваловский дворец в Петербурге, где разместился Музей Фаберже, идеально подошел. А с верным местом в Москве – сами понимаете.

– Тяжело с мэром Сергеем Собяниным договариваться?

– Он предлагал чету вариантов. Может быть, дело в наших излишних амбициях, но нам бы хотелось, чтобы это был видный объект…

«Я очень хочу мира»

– Хотели услышать ваше суждение о ситуации на Украине. Как ее можно разрешить? Ведь вы оттуда родом.

– Да. Безусловно, для меня это вдвойне слабая история. У меня куча родственников там – и тетя, и сестра, и племянницы. Картинка с различных сторон границы выглядит жутко по-разному. Мне кажется, что что-то в информационном пространстве с двух сторонок надо менять. Безусловно, с украинской стороны Россия преподносится как захватчик. Мы отвечаем соответственно, говорим: у вас там гражданская война идет, а вы на Россию пеняете и т. д. Я не воспринимаю Украину как заграницу, желая это самостоятельная страна со своими законами и правилами. Я там вырос, я привязан к ней. И наверное, мое мнение очень субъективно. Я очень хочу мира, я очень желаю, чтобы все это как можно быстрее наладилось. Я вижу только один-единственный линия – более серьезная позиция со стороны даже не Америки, скорее Европы и Германии. Это ныне единственная сила, которая может повлиять на Украину. Потому что, как ни крутите, минские договоренности должны быть выполнены. А без той или иной формы конституционной реформы и выборов на восходе Украины ничего не произойдет. Украина говорит: мы введем свои армии и произведем выборы. А мы отвечаем: мы не можем этого допустить – это не соответствует никаким договоренностям. Но я возлагаю вящую надежду на Европу и Германию в первую очередь. Я виделся с украинскими бизнесменами и кое-какими руководителями на международных форумах в Давосе, Мюнхене – все высказывают желание, чтобы решение было отыскано. Все. У меня есть глубокая уверенность, что российская сторона тоже весьма хочет договориться, но, оставаясь один на один, мы не договоримся. Роль интернациональных участников, с моей точки зрения, чрезвычайно важна – без этого нам не стать.

Посетите магазины партнеров:

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены *